Сознание – это модель, а не интерпретация модели
Состояния, которые мы подразумеваем в нашей собственной модели, суть и есть сознание. Мою модель спрашивают: «Что я могу видеть?», и ответом будет мой сознательный зрительный опыт. «Как я себя чувствую? Я раздражен», – это мой сознательный опыт чувства. «Почему я наступил тебе на ногу? Да потому что я раздражен и меня толкнул читатель», – это мой сознательный опыт умозаключения.
Это вид информации, который использует наша модель, и у нее нет никаких оснований участвовать в каких-либо иных процессах работы мозга. Остальная часть мозга не использует такие модели. Она работает как лампа или мой компьютер: получает сигналы и отправляет другие сигналы дальше. Больше не существует никаких моделируемых состояний, которые могут быть сознательными.
Мы даже не осознаём, как модель получает знание об этих состояниях. Как моя модель решает, что я был раздражен? Может быть, она принимает во внимание скорость моего сердцебиения? А вдруг я выглядел хмурым из-за жвачки, которую жевал в тот момент, когда спрашивали, как я себя чувствую? А уровень сахара в крови был ниже обычного, потому что после завтрака я больше ничего не ел. Это вполне вероятно. Мы убедились, что наш сознательный опыт эмоций формируется с помощью таких сигналов нашего тела. Но моя модель не говорит мне, что именно она решила. Эта информация в нашей модели превращается в состояние, и у модели нет причин удерживать информацию о том, как мы оказываемся в этом состоянии.
Я могу задать модели вопрос, а она – ответить, что я сержусь из-за ссоры с женой этим утром. Она может сказать, что я вспыльчив, потому что ничего не ел с самого завтрака. Это может иметь или не иметь отношения к тому, почему моя модель сообщает мне, что я раздражен. Но это сознательный опыт моего раздражения.
Если мы сами не контролируем свои мысли, значит, это должен делать кто-то еще?
Странно, что иногда мы наделяем разумом шарикоподшипник, автомобиль и компьютер. Но это не предел для возможностей нашего сознания. Мы также способны изобретать разум, который возражает нашему сознанию и не хочет делать то, что мы хотим.
Большинство людей полагают, что их собственный разум – это сущность, которую они всегда могут контролировать. Католики даже каждую неделю сознаются в том, что согрешили в мыслях, как и в том, что должны были сделать, но не сделали. Но людям бывает очень трудно влиять на собственные мысли. Попробуйте несколько минут не думать о машине. Если у вас, как и у меня, появились мысли о других автомобилях, то чем сильнее вы станете стараться подавлять свое воображение, тем больше будете о них думать.
Но если вы добровольно не думали обо всех этих машинах, кто же вас заставил? Вы вынуждены винить в этом себя? Или, может быть, меня – за то, что попросил вас сделать такое упражнение? А вот ученые из Гарварда предоставили добровольцам шанс обвинить в этом что-нибудь другое[111]. Их испытуемые слушали несвязные шумы, записанные в кафетерии, но им было сказано, будто бы эти шумы содержат скрытое послание. Исследователи просили часть испытуемых не думать о машинах, когда те записывали свои мысли на бумаге. Другим они, напротив, велели намеренно думать о машинах. После этого они спрашивали участников, насколько скрытые послания повлияли на их мысли. Те, кто безуспешно пытался не думать о «фордах», «тойотах» и «порше», с большим рвением утверждали, что эти мысли приходили к ним под влиянием прослушанной записи. Те, кто думал о машинах умышленно, такого рвения не проявляли.
Мы с готовностью делаем выводы о множестве вещей, которые не можем контролировать. У наших прародителей были боги ветров, времен года и морей. И когда мы не способны контролировать собственный разум, то с радостью изобретаем другой, наделяя его этим качеством.
Будь у нас такой тип сознания, который мы себе представляем, он был бы бесполезен, как и мы сами
Наш сознательный опыт оказывается продуктом глубоко дефектной модели. Если честно, это несколько смущает. Почему же у нас нет лучшей? Когда мы создаем модель других людей, у нас имеются очевидные ограничения. Но себя мы могли бы моделировать лучше. Наша собственная модель могла бы иметь доступ к самому источнику решений. Вместо того чтобы гадать, почему я наступил вам на ногу или смеюсь над карикатурой, мой мозг мог бы просто объяснить мне это напрямую. Если бы вы разрабатывали разум, возможно, с этого вы и начали бы. Но я думаю, что существует по меньшей мере две причины, почему вы отказываетесь от своей разработки и возвращаетесь к дефектной модели самих себя – той, которая у нас уже есть.
Первая причина носит практический характер. Дело в том, что у мозга, вероятно, нет единого центра принятия решений, а даже если и есть, метод его работы и информация, которой он располагает, могут быть непригодными для модели. Вспомним о нашем роботе с его световыми сенсорами впереди и сзади и с двумя независимыми моторчиками, приводящими в движение колеса. Когда мы его придумали, то у него не было центрального узла принятия решений, который мы могли наделить безупречным сознанием[112].
Есть и вторая причина, по которой вам не удается конструировать сознание.
Вас могли бы спросить: в чем был смысл вашей модели? Потому что, если бы разум вашего робота имел прямой доступ к собственному центру решений, он не смог бы помочь ему понимать мысли других роботов, поскольку у них нет доступа к его центру принятия решений. Чтобы разум мог приносить хоть какую-нибудь пользу в понимании и прогнозировании поведения других роботов, он должен быть построен в соответствии с тем, как другие существа построили свои модели разума вашего робота. То есть, если вашему творению нужно было бы жить сложной социальной жизнью, вам следовало бы отвлечься и создать что-то еще, чтобы помочь вашему роботу существовать в социальном мире.
Будь у нас совершенное сознание, мы могли бы сообщить об этом любому человеку
Сознание, которое нам доступно для изучения, нельзя считать окончательным руководящим органом принятия решений в мозге. Это не то место, где встречаются все наши мысли и чувства, и это не то место, где возникают наши всеобъемлющие цели. Однако сознание обладает большой силой, и, возможно, нечто подобное сознанию могло бы сгодиться для этих задач. Мы могли бы обладать вторым сознанием – совершенной моделью, которую нам бы хотелось иметь. Она могла бы интегрировать информацию из всех областей мозга, принимать решения и планировать будущее.
Насколько мы знаем, люди имеют только один разум. Но почему мы не могли бы иметь два: один решал бы вопросы социальной жизни, а второй пригодился бы для точных формулировок.
Представим себе, что мы действительно обладатели двух сознаний. Сейчас я пишу о моем сознательном опыте. Пишу ли я о социальной модели, или я пишу о совершенном разуме, который принимает окончательные решения и необходим для интегрирования информации?
Когда мы пишем или говорим, то совершаем нечто в своей основе социальное. Когда вы мне что-то говорите, то вкладываете идею из своей головы в мою, и это может в корне изменить мое поведение. У моего разума должно возникнуть много вопросов. Почему вы мне это говорите? Откуда вы про это узнали? И что, в свою очередь, это значит? Что я могу подумать о вас, исходя из того, что вы сказали? Как мне реагировать?
Социальная модель – тот инструмент, которым мы располагаем для ответов на эти вопросы. Иными словами, когда мы общаемся, она становится справочным центром для первого разума. Вы не рассчитываете, что эта социальная модель должна быть связана с воображаемым совершенным разумом, и по этой же причине у него нет доступа к центру принятия решений в мозге: реальная информация о причинах принятия решения может искажать выводы, которые нам нужны.
Итак, гипотетически у нас должен быть тот вид сознания, который, как нам кажется, у нас есть. Но он будет не таким, как мы думаем, когда говорим о сознании, и не таким, о котором мы говорим, не имея представления о нем.
Животные ведут социальную жизнь, ничего не зная о сознании
Когда я вижу, как собака виляет хвостом, мне кажется, будто она рада меня видеть. Я люблю собак и поэтому могу подойти к ней и погладить ее, будучи уверенным, что она меня не укусит. Но сама собака воспринимает эти сигналы, не имея своей модели собственного психического состояния или состояния других собак. Собаки просто умеют «играть по правилам».
Если одна собака встречается с другой, которая виляет хвостом, она подбегает и обнюхивает ее. Если собака больше размером и угрожающе рычит, то меньшая убегает обратно к хозяину. Собака не следует через все этапы рассуждений: он виляет хвостом, значит, рад меня видеть (психическое состояние); он рад меня видеть, значит, не укусит, если я подойду его обнюхать (вывод, сделанный на основании психического состояния). Выходит, что и без всякого понимания психических состояний можно вести себя элементарным (хотя и менее гибким) социально адаптированным образом.
